Ночь. Подмосковная. Тихая. Лунная. Кое-где мирно плывут облака. Бежит луна от облака к облаку. Вот застеснялась. Спряталась. Вновь показалась. Побежала желтым утенком дальше. Ночь. Тишина. И вдруг прожекторы, как пики, кольнули небо, заухали зенитки. В воздухе был противник. Наблюдатели обнаружили приближающийся к Москве фашистский бомбардировщик. Младший лейтенант Талалихин получил приказ уничтожить врага. Через две минуты летчик был в воздухе. Быстро ползет стрелка прибора, показывающего высоту. Триста метров, пятьсот, вот тысяча. Все выше и выше ползет стрелка. Для летчика-истребителя важен запас высоты. Сверху и атаковать неприятеля лучше. Сверху и все виднее. Две тысячи метров, три. Всматривается Талалихин в звездное небо. Нет, нигде не видно врага. Еще выше идет самолет. Четыре тысячи метров. Четыре с половиной. Вновь осмотрелся кругом Талалихин. Все также по небу бежит луна. Все также темно за бортом. И вдруг слева чуть впереди увидал Талалихин какой-то отблеск. Всмотрелся — опять блеснуло. Лунным светом мигнул металл. Все ясно. Враг рядом. Враг найден. Вот уже виден весь самолет врага. Схватил Талалихин фашиста в прицел. Нажал на гашетку. Точно стрелял Талалихин. Первая же очередь догнала фашиста. Тронули пули правый мотор врага. Пламя мотор охватило. Ранен фашист, но не сбит. Скользит на крыло он, сбивает пламя. Вот-вот и вовсе огонь собьет. Прибавил машине скорость. Бросает машину то влево, то вправо. Хочет оторваться, уйти хочет от советского летчика. Опасный ас попался. Несколько заходов уже сделал Талалихин. Никак не добьет врага. Уходит противник. Вновь для атаки зашел Талалихин. Нажал на гашетку. Молчат пулеметы. Расстрелял все патроны летчик. Уходит противник. — Не уйдешь! — прокричал Талалихин. Бросился Талалихин вслед фашистскому самолету...Совсем рядом хвост фашистского бомбардировщика. Нажал на рычаги. Дал полный газ. Пошел на таран — со всей силой врезался в самолет противника. Вспыхнул фашист как факел. Рухнул, как камень, вниз. Однако от удара был выведен из строя и самолет Талалихина. Пришлось летчику прыгать с парашютом. Прыгнул. Благополучно спустился на землю. За свой подвиг младший лейтенант Виктор Талалихин был удостоен высокой награды. Он стал Героем Советского Союза. По сто, по двести самолетов в день посылали фашистские генералы на Москву. Но советские летчики и зенитчики, бойцы противовоздушной обороны зорко охраняли столичное небо.

Здорово мне захотелось добыть белую куропатку. В наших местах это редкая дичь. Подпускают они близко, да всегда так неожиданно, с лаем срываются, что каждый раз вздрогнешь, а пока сообразишь, что да как, они уже далеко. Ну, и смажешь, конечно. А вот Кузя-пастушонок нет-нет да и принесёт из лесу, где лошадей пасёт, две-три штуки. И ружьё-то у него — бердана какая-то допотопная, вся в дырьях, на двадцать шагов с подбегом бьёт. А вот, поди ж ты! Всё-таки я у него выпытал, как это он ухитряется. Оказывается, он их ночью бьёт. Разведёт на мшарнике костёр и спрячется рядом в кусты. И белые куропатки целым выводком приходят к костру. Тут уж, конечно, не штука в них, в пеших-то, попасть в десяти шагах. Мне и расхотелось добывать: другое совсем в голову пришло. Я же ведь не просто охотник, а естествоиспытатель. Орнитолог — специалист по птицам. «Почему это, — думаю, — другие лесные куры — глухарь, рябчик — никогда к костру не летят, а куропатка идёт? Зачем?» Что насекомых непреодолимо влечёт к себе свет в ночи, всем известно. Я сам ловил бабочек на велосипедный фонарь. Они летят прямо на огонь, и если бы на стекло, тут им и крышка: сожглись бы. Но ведь на то они и насекомые — животные неразумные. А куропатки что будут делать, когда подойдут к костру? Неужто, зачарованные пламенем, тоже кинутся в него, погибнут, как бабочки? Не может быть! Скорее пустятся в пляс вокруг костра, как настоящие огнепоклонники или как наши юннаты, когда выберутся в лес и в первый раз после города запалят костёр. Или, может быть, куропатки подойдут к костру и чинно рассядутся вокруг него всем семейством? И папаша с мамашей будут объяснять детям на своём удивительном курино-собачьем языке: — Ко-ко-ко, дескать, это, детушки, огонь! К нему не подходите, — гав! гав! гав! Обожжёт! Или, может быть, совсем не красота пламени на них действует, а просто они приходят погреться у костра? Ведь кто его знает, какие неожиданные тайны можно подсмотреть ночью в лесу у костра! То есть, не сидя у костра, а вот, как Кузя: со стороны. В том-то и дело, что охотник, когда разложит огонь, сам около него сидит — на свету. Всем лесным глазам его видно, а он — как слепой: ничего не знает, что вокруг него в темноте творится. И я решил во что бы то ни стало узнать: чем это таким привлекает куропаток огонь? С помощью Кузи, конечно. Мы пошли в лес с вечера. И сразу нам повезло. Встретили колхозников на моховом болоте. Они шли с большими корзинами клюквы за спиной. Не успели дойти до нас, вдруг у них из-под ног с лаем вырвался старый куропач, а за ним и весь его выводок. Кузя хотел даже, на счастье, пальнуть в стадо, да я удержал его: — Брось ты! Что ты, не понимаешь: распугаем сейчас, они ночью не придут. Пока не подсмотрим, чем они у костра занимаются, о ружье забудь. Понятно? — Тоже мне! — рассердился Кузя. — Командир нашёлся! — Обожди ещё, может, они сами в костёр бросятся, сами зажарятся. Готовое жаркое получишь. Кузя сразу повеселел: — Ай правда! Чего заряд даром тратить? Теперь мы знали, что выводок здесь есть. И, конечно, приметили, куда он переместился. В угол болота перелетел. Там, на опушке леса, мы и собрали груду сушья и смолья. Поужинали всухомятку. Наконец наступила ночь. Чёрная, прохладная, настоящая августовская ночь с Млечным Путём и падающими звёздами, — всё, как полагается. Мы разложили костёр и засели в кустах, шагах в пяти друг от друга. Кузя левее, я правее. Сушник пылает ярко; поблизости каждая кочечка, каждая мшинка на ней видна. Но я нарочно отвернулся, стал смотреть на лес позади: какой он при огне? Ведь сразу куропатки не придут же! Кузя говорил — другой раз часами ждёт. Вдруг слышу сзади тихонько так: — Эрр-рэк-кэк, ор! Го-кок-ко! Гау! Быстро оборачиваюсь: идут! Куропатки! Гуськом идут. Одна, другая, третья… Не успел сосчитать — ббах! — слева. Дёрнул-таки Кузя из своей берданы! Не выдержал! Одна куропатка упала. Остальные, конечно, сорвались и с треском и лаем в один миг исчезли в темноте. — Спятил! — кричу на Кузьку. — Котлету из тебя сделаю! Только сучья по лесу затрещали: удрал Кузя. Не гнаться же за ним в темноте! Подобрал я убитую куропатку и тут же решил, что Кузьке её не отдам: пускай чувствует! Раскидал костёр, огонь затоптал. А что больше делать? Второй раз куропатки не придут — не дуры. Хорошо, что Кузька на другой день не попадался мне на глаза: злой я ходил, ух! Подумать только: теперь уж я, может быть, знал бы такую интересную тайну ночного леса! Первый на всём свете узнал бы её! Мысль, зачем приходят куропатки к костру, всё не выходила у меня из головы. Наконец я решился пойти один на болото — караулить. Три дня выжидал, чтобы куропатки забыли, как Кузя грохнул, и пошёл на то же место. Всё так же сделал, как тогда. Забрался в кусты и жду. Не очень-то весело одному в лесу чёрной осенней ночью. Я зарядил ружьё разрывной пулей: не от страха, конечно, а мало ли что может случиться! Может, медведь из лесу выйдет. Что ж мне — шапкой от него отбиваться? Долго я сидел — ждал. Закоченел совсем. «Пойду, — решил. — Всё равно толку никакого не будет». Взглянул подальше, где уж свет от костра слабее. Что такое? Чьи большие жёлтые меховые туфли передвигаются между кочками! Крадутся к костру… А ног не видно. Я, конечно, нисколько не струсил. Присмотрелся, а это белые куропатки идут! От костра они жёлтыми кажутся. Впереди, видно, старый куропач идёт, папаша: большой очень, краснобровый. Сзади маленькие поспевают. Папаша влез на кочку, головку назад повернул и говорит так вполголоса: — Эрр-рэк-кзк-кэк, вор! Потом какие-то звуки вроде слов: — Ковар-рство, ковар-рство, гау! Из темноты на свет ему мяукнуло: — Ми-у! Ми-у! — Очень нежно. Наверно, самочка. И тут из-за кочек выскочило всё семейство, штук пятнадцать. Куропач прыгнул с кочки, пошёл к костру, и все за ним гуськом. А он опять: «Ковар-рство! Вор!» Я подумал: «Улетят сейчас!» Вдруг — ббах! — и нет куропаток… Что такое? Кто это? Не сразу даже сообразил, что сам же я и выстрелил. И даже одной куропатки мне не досталось, как после Кузиного выстрела. Ведь я пулей саданул и промазал, конечно. Орнитоолух… Так до сих пор и не знаю, что куропатки делают ночью у костра. А как хотелось бы знать! Может, у кого из вас хватит выдержки подсмотреть? А, ребята?

Бабушкина корзина.
Когда Александр Сергеевич Пушкин был маленьким, он часто прятался в бабушкину корзину. Только мама соберется вывести его на прогулку, а сынка уже нет. Сынок пробрался в бабушкину комнату и сидит, затаившись, в большой корзине для рукоделий. Но мама его вытаскивала, одевала и выводила на улицу. А на улице она заставляла сына то бегать, то прыгать, да еще постоянно покрикивала:
— А ну-ка меня догоняй!
Но маленький Пушкин усаживался на землю и не желал подниматься. И родителей такое поведение сына сильно огорчало. — Не знаю, за что нам это наказание! — жаловалась мама, Надежда Осиповна.
А папа, Сергей Львович, с ней соглашался:
— И то правда, уж больно он неуклюжий, толстый. Ему лишь бы за креслами прятаться, когда ко мне гости приходят, да пирожные со стола есть. И вот что, — добавил он однажды, поморщившись, — отправляй его в детскую, ежели у меня гости. Пирожные ему во вред, а наши разговоры нечего слушать — он их все равно не понимает!
Но маленький Пушкин понимал, даже очень понимал! А гостями его отца были известные литераторы. Они читали вслух свои и чужие стихи, обсуждали новые книги. И Пушкин, спрятавшись за большое кресло, вслушивался в каждое их слово — ему были очень интересны эти разговоры. И когда он услышал, что его не допустят к гостям, так испугался, что даже пирожные показались противными. А бегать, прыгать — разве ему не хотелось?! Еще как хотелось! Оставаясь один, он часто представлял, как бежит быстрее всех, и прыгает легче многих, и ловко так кувыркается. А все смотрят на него, удивляются, радуются. Во дворе никого не было, и он попробовал сам пробежаться — сначала в одну сторону, потом в другую. И несколько раз подпрыгнул. Ему это даже понравилось. Потому что бегать, прыгать, когда самому хочется, а не когда тебя заставляют, — это так хорошо! И Пушкин в тот день бегал столько, сколько ему хотелось. Через несколько недель отец вышел с друзьями из дома, вдруг видит: какой-то худенький мальчик пробегает мимо, подпрыгивая, и громко смеется. Всмотрелся: а это его сын, Саша!
— Ты заметила, какое у нас преображение?! — спросил он жену.
— Конечно, заметила! — подтвердила она и рассмеялась.
— Как же это случилось? Кто помог ему измениться?!
Сергей Львович так и не догадался, что это Пушкин сам себе помог.

«Вот и вечер скоро… Гр-р-рустно». Мандарин лениво потянулся и начал умываться. Подоконник был любимым местом рыжего кота: на фоне затянутого серой дымкой города Мандарин смотрелся особенно эффектно.
— Эй, Мандарин, — послышался весёлый голос, — ты помнишь, что у тебя скоро день рождения? «Хозяина надо воспитывать, — подумал кот, даже не повернув морду, — нельзя прерывать ход моих мыслей, они потом разлетаются в голове как… снежинки». Мандарин не любил свой день рождения, которому был обязан странным, на его взгляд, именем. Да, он появился в этом доме в канун Нового года, да, он ярко-рыжей — кстати, очень нарядной — окраски. Но это не повод давать ему имя в честь какого-то оранжевого шарика с шершавой кожурой!
«Дзинь, дзинь, дзинь» — по квартире разнеслась трель звонка. Мандарин прислушался: шаги, скрип двери, голоса. .. И тут кот навострил уши — до него донёсся возмутительный «аромат» — запах котов, у которых нет хозяина. Эти бессовестные бродяги в холода захватывали подъезды, не давая приличным жильцам даже высунуть нос за дверь! Мандарин спрыгнул с подоконника и поспешил в прихожую. Там в приоткрытую дверь заглядывала парочка любопытных кошек. Мандарин фыркнул и уже собирался пожаловаться Хозяину на такую наглость, но тот накинул пальто и вышел, захлопнув за собой дверь. Путь захватчикам был отрезан, и Мандарин облегчённо вздохнул. Он остался один — наконец никто не будет отвлекать его от серьёзных размышлений.
Для порядка Мандарин обошёл комнаты, подвигал лапой блюдечко с молоком и, растянувшись на любимом подоконнике, задремал…
«Ух ты, как интересно!» — В это самое время к стеклу подвального окошка прижался серый, с мелкими рыжими пятнышками нос. Эта зима была первой в жизни котёнка, и он впервые увидел снег. Что такое холод и голод, он уже понял, и котёнку они совсем не понравились. А вот что это — белое, пушистое, накрывшее землю? Почему на нём остаются следы от лапок суетливых нахальных воробьёв? Шажок, ещё один… Котёнок боязливо выбрался из подвала на мостовую и начал перебирать лапками. Бр-р-р, как холодно и сыро! Покружившись на месте и оглянувшись на дверь подъезда, котёнок решился и смело побежал вперёд: может, он найдёт что-то более приятное, чем это белое и мокрое, лежащее на земле. «Нет, не уйдёшь! Я тебя поймаю!» Маленький серый клубочек, не обращая ни на что внимания, пытался схватить шуршащий фантик.
Красный блестящий лоскут словно смеялся над малышом: то замирал, то быстро бежал вперёд, подскакивая на ходу.
«Вот тебе!» — обиженно сказал котёнок и ударил по фантику лапкой. Тот закружился на месте, подпрыгнул… и вдруг нырнул в открытую дверь подъезда.
«За ним!» — решил котёнок и бросился вдогонку.
«Гав, гав!» — страшный звук, отражаясь от стен подъезда, прокатился по лестничной клетке. Котёнок в ужасе застыл на мгновение и — «Мя-я-я-я!!!» — вихрем влетел в не успевшую закрыться дверь, за которой только что скрылся желанный когда-то фантик. Котёнок вихрем пронёсся по прихожей, оказался в комнате, прыгнул на стул, вскочил на стол. Куда бежать? Где спрятаться? И тут…
— Фыу-вяу-вау! — завопил рыжий кот, в изумлении уставившись на непрошеного гостя.
— Ийау-вау-вау!!! — Котёнок выгнул тощую спинку, заметался и нырнул в напомнившую ему родной подвал темноту под кроватью. Удивлённый Мандарин спрыгнул со стола и приблизился к кровати. Но только он попытался заглянуть под неё, раздался приглушённый писк — и рыжий кот обеспокоенно отпрыгнул. «Ну, хорошо, подождём» — решил он и взобрался на книжный шкаф, чтобы кровать оказалась в пределах видимости. Под ней что-то шуршало, шелестело, шуршало, шелестело, шуршало… И глаза Мандарина закрылись сразу же, как только под кроватью всё успокоилось… …Мандарин потянулся, открыл глаза и поспешил спрыгнуть со шкафа. В комнате пахло ёлкой, которую Хозяин начал наряжать. — Посмотрим, посмотрим! — промурлыкал Мандарин и с головой нырнул в коробку с игрушками. Разумеется, хозяин специально оставил её на полу, чтобы его любимец мог немного развлечься. — Ленточки… Колокольчики… Шары — терпеть не могу, они похожи на мандарины… А ты что тут делаешь?! Серый котёнок, прижавшись спинкой к картонной коробке с игрушками, испуганно смотрел на Мандарина, боясь даже мяукнуть
— Ну хорошо, будем считать, что ты зашёл в гости, — смягчился Мандарин, не в силах прогнать малыша. — Есть хочешь? Котёнок едва заметно кивнул, и рыжий кот с гордостью начал показывать ему свои владения, постепенно приближаясь к заветному блюдечку с молоком.
После сытного обеда Мандарин понял, что пришло время познакомить котёнка с Хозяином.
— Что ж, один кот хорошо, а два — лучше, — вздохнув, сказал Хозяин, когда рыжий любимец запрыгнул к нему на колени, пригласив котёнка устроиться на плече человека. Котёнок преданно ходил за Мандарином весь день.
А рыжий кот с удовольствием играл роль гостеприимного хозяина: разрешил малышу поиграть клубочком с нитками, объяснил, что поточить коготки можно с задней стороны дивана — там, где Хозяин не увидит, угостил котёнка деликатесами: сметаной и сгущённым молоком.
К вечеру Мандарин разрешил котёнку залезть на подоконник. Они вместе понаблюдали, как зажигаются уличные фонари, а в окнах домов то тут, то там вспыхивает свет — и уснули, прижавшись друг к другу.
На следующее утро осмелевший котёнок забросал Мандарина вопросами:
— Куда уходит хозяин?.. Почему он не ест вкусную еду, которую кладёт нам в мисочки?.. Зачем посреди комнаты поставили эту колючку в шариках?.. Можно взять один — вот тот, красненький, со снежинкой — и немножко поиграть с ним?..
Рыжий кот терпеливо отвечал малышу: хозяин ходит на работу там ему дают такие бумажки, на которые можно купить вкусную еду для котов и невкусную — для людей. Хозяин не любит кошачий корм, чаще всего он пьёт чай. Колючка называется «ёлка», её принесли домой и украсили, потому что скоро Новый год. А шарик лучше не трогать: он стеклянный, может разбиться, а острым осколком легко поранить лапу…
— А что такое Новый год? — заволновался котёнок. — Он не сердитый? Это не тот, кто сказал «гав» вчера на лестнице? Когда он придёт? Мандарин чувствовал, что устал от бесконечных вопросов, но сдержал раздражение и ответил:
— Не бойся, малыш. Новый год придёт сегодня вечером, и ты сам всё увидишь. А вечером дом наполнился людьми, которые смеялись, говорили без умолку, взрывали хлопушки и зажигали бенгальские огни.
— Ах, какой симпатичный!.. Ой, какой крошечный!.. Бедняжечка, как тяжело ему пришлось на улице!.. Мандаринчик, ты же присмотришь за малышом?
Гости передавали котёнка из рук в руки, целовали его в носик, гладили по шёрстке… Мандарин с ревностью смотрел на всеобщее веселье, но тут котёнок, которого наконец опустили на пол, запутался в разбросанных разноцветных бумажных ленточках.
— А давайте назовём его Серпантином, — тут же сказал кто-то из гостей и все засмеялись.
— А всё-таки у меня прекрасное имя, — задумчиво произнёс Мандарин и, обернувшись к котёнку, строго сказал:
— Серпантин, уже поздно, малышам пора спать.

«Заплатка»

У Бобки были замечательные штаны: зеленые, вернее сказать, защитного цвета. Бобка их очень любил и всегда хвастался: — Смотрите, ребята, какие у меня штаны. Солдатские! Все ребята, конечно, завидовали. Ни у кого больше таких зеленых штанов не было. Однажды Бобка полез через забор, зацепился за гвоздь и порвал эти замечательные штаны. От досады он чуть не заплакал, пошел поскорее домой и стал просить маму зашить. Мама рассердилась:
— Ты будешь по заборам лазить, штаны рвать, а я зашивать должна?
— Я больше не буду! Зашей, мама!
— Сам зашей.
— Так я же ведь не умею!
— Сумел порвать, сумей и зашить.
— Ну, я так буду ходить, — проворчал Бобка и пошел во двор. Ребята увидели, что у него на штанах дырка, и стали смеяться.
 — Какой же ты солдат, — говорят, — если у тебя штаны порваны? А Бобка оправдывается:
— Я просил маму зашить, а она не хочет.
— Разве солдатам мамы штаны зашивают? — говорят ребята. — Солдат сам должен уметь все делать: и заплатку поставить и пуговицу пришить.
Бобке стало стыдно. Пошел он домой, попросил у мамы иголку, нитку и лоскуток зеленой материи. Из материи он вырезал заплатку величиной с огурец и начал пришивать ее к штанам. Дело это было нелегкое. К тому же Бобка очень спешил и колол себе пальцы иголкой.
— Чего ты колешься? Ах ты, противная! — говорил Бобка иголке и старался схватить ее за самый кончик, так чтоб не уколоться. Наконец заплатка была пришита. Она торчала на штанах, словно сушеный гриб, а материя вокруг сморщилась так, что одна штанина даже стала короче.
— Ну, куда же это годится? — ворчал Бобка, разглядывая штаны. — Еще хуже, чем было! Придется все наново переделывать. Он взял ножик и отпорол заплатку. Потом расправил ее, опять приложил к штанам, хорошенько обвел вокруг заплатки чернильным карандашом и стал пришивать ее снова. Теперь он шил не спеша, аккуратно и все время следил, чтобы заплатка не вылезала за черту. Он долго возился, сопел и кряхтел, зато, когда все сделал, на заплатку было любо взглянуть. Она была пришита ровно, гладко и так крепко, что не отодрать и зубами. Наконец Бобка надел штаны и вышел во двор. Ребята окружили его.
— Вот молодец! — говорили они. — А заплатка, смотрите, карандашом обведена. Сразу видно, что сам пришивал.
А Бобка вертелся во все стороны, чтобы всем было видно, и говорил: — Эх, мне бы еще пуговицы научиться пришивать, да жаль, ни одна не оторвалась! Ну, ничего. Когда-нибудь оторвется — обязательно сам пришью.

Кругом деревни поля ещё голые. А одно поле — будто зелёной краской залито. Такое яркое, такое весёлое, такое праздничное! Мама сказала:
— Это хлеб растёт.
Зелёные ростки, одинаковые, как родные братцы, кустиками, кустиками торчат. Когда же они успели вырасти?
Мама объясняет: это озимый хлеб. Его под зиму сеяли, прошлой осенью. Зёрна успели до холодов проклюнуться, прорасти и поднять над землёй кустики нежных зелёных листьев. Потом их снегом закрыло. И уснули они до поры до времени. Над полем вьюги свистели, морозы студили землю. А хлеб терпел. Зябко ему было под снегом, темно. И долго-долго зима не кончалась... Но дотерпел хлеб, дождался весны. И как только она пришла, сразу ожил, сразу начал расти. Не пропустил первое тепло, не замешкался. Тянется к солнышку, старается! Идут люди весёлым зелёным полем, глянут по сторонам, улыбнутся:
— До чего хлеб хорош!

В ту осень шли долгие холодные дожди. Земля пропиталась водой, дороги раскисли. На проселках, увязнув по самые оси в грязи, стояли военные грузовики. С подвозом продовольствия стало очень плохо. В солдатской кухне повар каждый день варил только суп из сухарей: в горячую воду сыпал сухарные крошки и заправлял солью. В такие-то голодные дни солдат Лукашук нашел мешок овсянки. Он не искал ничего, просто привалился плечом к стенке траншеи. Глыба сырого песка обвалилась, и все увидели в ямке край зеленого вещевого мешка.
- Ну и находка! - обрадовались солдаты. - Будет пир горой... Кашу сварим!
Один побежал с ведром за водой, другие стали искать дрова, а третьи уже приготовили ложки. Но когда удалось раздуть огонь и он уже бился в дно ведра, в траншею спрыгнул незнакомый солдат. Был он худой и рыжий. Брови над голубыми глазами тоже рыжие. Шинель выношенная, короткая. На ногах обмотки и растоптанные башмаки.
- Эй, братва! - крикнул он сиплым, простуженным голосом. - Давай мешок сюда! Не клали - не берите.
Он всех просто огорошил своим появлением, и мешок ему отдали сразу. Да и как было не отдать? По фронтовому закону надо было отдать. Вещевые мешки прятали в траншеях солдаты, когда шли в атаку. Чтобы легче было. Конечно, оставались мешки и без хозяина: или нельзя было вернуться за ними (это если атака удавалась и надо было гнать фашистов), или погибал солдат. Но раз хозяин пришел, разговор короткий - отдать. Солдаты молча наблюдали, как рыжий уносил на плече драгоценный мешок. Только Лукашук не выдержал, съязвил:
- Вон он какой тощий! Это ему дополнительный паек дали. Пусть лопает. Если не разорвется, может, потолстеет. Наступали холода. Выпал снег. Земля смерзлась, стала твердой. Подвоз наладился. Повар варил в кухне на колесах щи с мясом, гороховый суп с ветчиной. О рыжем солдате и его овсянке все забыли. Готовилось большое наступление. По скрытым лесным дорогам, по оврагам шли длинные вереницы пехотных батальонов. Тягачи по ночам тащили к передовой пушки, двигались танки. Готовился к наступлению и солдат Лукашук с товарищами. Было еще темно, когда пушки открыли стрельбу. Посветлело - в небе загудели самолеты. Они бросали бомбы на фашистские блиндажи, стреляли из пулеметов по вражеским траншеям. Самолеты улетели. Тогда загромыхали танки. За ними бросились в атаку пехотинцы. Лукашук с товарищами тоже бежал и стрелял из автомата. Он кинул гранату в немецкую траншею, хотел кинуть еще, но не успел: пуля попала ему в грудь. И он упал. Лукашук лежал в снегу и не чувствовал, что снег холодный. Прошло какое-то время, и он перестал слышать грохот боя. Потом свет перестал видеть - ему казалось, что наступила темная тихая ночь. Когда Лукашук пришел в сознание, он увидел санитара. Санитар перевязал рану, положил Лукашука в лодочку - такие фанерные саночки. Саночки заскользили, заколыхались по снегу. От этого тихого колыхания у Лукашука стала кружиться голова. А он не хотел, чтобы голова кружилась, - он хотел вспомнить, где видел этого санитара, рыжего и худого, в выношенной шинели. - Держись, браток! Не робей - жить будешь!.. - слышал он слова санитара. Чудилось Лукашуку, что он давно знает этот голос. Но где и когда слышал его раньше, вспомнить тоже не мог. В сознание Лукашук снова пришел, когда его перекладывали из лодочки на носилки, чтобы отнести в большую палатку под соснами: тут, в лесу, военный доктор вытаскивал у раненых пули и осколки. Лежа на носилках, Лукашук увидел саночки-лодку, на которых его везли до госпиталя. К саночкам ременными постромками были привязаны три собаки. Они лежали в снегу. На шерсти намерзли сосульки. Морды обросли инеем, глаза у собак были полузакрыты. К собакам подошел санитар. В руках у него была каска, полная овсяной болтушки. От нее валил пар. Санитар воткнул каску в снег постудить - собакам вредно горячее. Санитар был худой и рыжий. И тут Лукашук вспомнил, где видел его. Это же он тогда спрыгнул в траншею и забрал у них мешок овсянки. Лукашук одними губами улыбнулся санитару и, кашляя и задыхаясь проговорил:
- А ты, рыжий, так и не потолстел. Один слопал мешок овсянки, а все худой.
Санитар тоже улыбнулся и, ткнув рукой ближнюю собаку, ответил:
- Овсянку-то они съели. Зато довезли тебя в срок. А я тебя сразу узнал. Как увидал в снегу, так и узнал... - И добавил убежденно: - Жить будешь! Не робей!